— Значит, ты уходишь. Робин обернулась — Зоро, очевидно, застал ее врасплох. Удивительно, что она пришла на корабль перед тем, как уйти. Разве тут есть что-то, чем она дорожит? Что хотелось бы забрать с собой. — В Ватер7, я имею в виду. — Слова прозвучали как насмешка. Он знал, — а она знала, что он знал. И оба прекрасно отдавали себе в этом отчет. — Ты эгоистка, — сказал Зоро. Шаг. Еще и еще. — Не подходи. — Робин скрестила руки, готовясь к атаке. — Я не хочу, чтобы меня спасали. — Ты глупая, беспомощная, — продолжал Зоро, подступая все ближе. Робин сцепила зубы. Почему-то она медлила, женщина, более решительная, чем многие воины, которых Зоро встречал. — Ты совсем одна. Зоро остановился рядом с ней: их разделял последний шаг. — Никакой ты не демон. — Он чувствовал, как губы кривятся в усмешке. — Только одно сходство, — добавил, — ты бессердечна. Последнее слово он сказал, когда их лица находились в пальце друг от друга: это было недопустимо интимно, и она приоткрыла губы, намереваясь сказать что-то… возразить. Зоро не стал ее слушать. Он не умел целовать. Он был рожден для сражений — не для нежности. А Робин — Робин была бессердечна. — Ocho Fleur! Ее руки скрутили Зоро: вероятно, он мог бы освободиться. Только он не собирался этого делать. Просто смотрел. — Вы, все… как вы не понимаете? — Робин задыхалась, прижимая руку к заярчевшим губам — так, будто хотела стереть с них чужое прикосновение. — Как ты не понимаешь? — В глазах — отчаяние. — Мне нужен простор, чтобы дышать. Сжала кулаки: — Просто дайте… дай мне уйти. Держала его, а сама просила, чтобы отпустил: женщина, холоднее адмирала Дозора, которого они встретили, замерзающая на глазах. Терла и терла губы, пока на них не выступила кровь: — Отпусти меня! Зоро смотрел на нее — и чувствовал себя эгоистом. Глупым и беспомощным. Он не знал, что может чувствовать себя так — до того, как встретил ее, бессердечную более, чем он сам. — Я не могу отпустить тебя. Робин вскинула на него взгляд. В ее глазах было не только отчаяние. Зоро чувствовал это — ее сомнение. Именно так: Нико Робин сомневалась. Иначе давно перешла бы от простого удерживания к атаке. — Потому что тогда я останусь один. — Но как же… Они — твои накама! — Твои тоже. Робин вздрогнула. Ее зрачки расширились. Зоро понял, что находится на верном пути, и предпринял еще одну попытку: — Отпусти меня, женщина. И оставайся. Робин сузила глаза: — Нет. Я должна уйти как раз потому, что они — мои накама, а ты… Зоро не успел перебить ее. В следующее мгновение Нико Робин вернула ему поцелуй. Она знала о нежности явно больше его, эта женщина, и еще больше — о страсти: в отличие от Зоро, она умела целовать. И, наверное, умела любить, но утвердиться в этой мысли Зоро не успел. Потому что секунду спустя она применила Clutch, отправив его в отключку. Нико Робин была бессердечна.
2. Преданный.
Сны расходятся один за другим, как ночные тени к утру: вот Нико Робин смотрит на Зоро сверху вниз и загадочно улыбается, вот перед тем, как уйти в Ватер7, с неизвестной целью приходит на охраняемый им корабль. Вот она завернута в бинты, белые полосы на смуглой коже, а под бинтами на Робин нет ничего, и во рту пересыхает от этой мысли. На простынях остаются кровавые следы, и Зоро уже не понимает, чья именно эта кровь, а в ушах вместе с биением чужого пульса отдаются обрывки слов и фраз вроде: — Это парень с тремя катанами и очень злыми глазами! Луффи. Кажется, это его слова. А потом — снова Нико Робин, и в ее глазах — острые иглы вины. — У того поцелуя был вкус крови, — она облизывает потресканные губы. — Это… твой вкус, Зоро. Спокойная, хищная: такой она ему нравилась. Она нравилась ему — вот и разгадка, причина правильно-неправильных снов. Она нравилась, но предала его, предала их всех. Нет. Не захотела поверить. — Как же ты не понимаешь, — кричит Нико Робин из его следующего сна, — я люблю тебя! И этот крик — хуже пощечины: Зоро отшатывается, забыв разжать руку, которой держит ее за отворот черного платья. Зоро открывает глаза — и видит себя на крыше Рокетмэна. Нет, он не считает себя преданным, так же, как Нико Робин — бессердечной. Он видит цель, видит смысл; он будет бороться, выложится на полную, — а в остальном доверится судьбе.